Люди ИСАА: Быкова Стелла Артемьевна

Интервью с заслуженным преподавателем Московского университета Стеллой Артемьевной Быковой (кандидат филологических наук, доцент, заведующая кафедрой японской филологии ИСАА МГУ).                                                      Интервьюер – Анастасия Литвинова (филологическое отделение, японский язык).

Интервьюер Анастасия Литвинова: «Стелла Артемьевна – восхитительный человек и преподаватель. Мне было очень интересно слушать, как она говорит о своем деле. Стелла Артемьевна живет японской филологией, для нее это не просто работа. Чувствуется, что рядом Преподаватель с большой буквы, который обожает то, чем занимается, и заражает этим тебя. После этого разговора мне самой захотелось учиться с душой».

Вручение Премии Японского Фонда в Токио, октябрь 2014 г. Рядом – председатель Японского Фонда

— Стелла Артемьевна, Вы преподаете японский язык с 1967 года. Как получилось, что так много лет назад Ваш путь привел Вас именно к японистике?

— Путь-то начинался, конечно, в какой-то степени с детства. Я родилась в Ташкенте, у меня родители попали туда в эвакуацию во время войны. В детстве я даже два года учила узбекский язык в школе. В Москву мы вернулись только в 1956 году. Во-первых, меня окружал мир Востока. Во-вторых, сейчас уже современному поколению это трудно представить, но тогда был совершенно другой мир, другие фильмы и прочее. А когда мы были детьми, в те далекие годы, были очень популярны индийские фильмы. Я их всегда смотрела, и мой интерес к Востоку углубился. У меня дома даже где-то есть интересная фотография. В Ташкент с визитом приезжал Джавахарлал Неру со своей дочерью Индирой Ганди. Я сделала их фотографию во время их проезда по нашей улице. Вот оттуда, из детства, наверное, возник такой интерес к Востоку.

Потом, когда я уже училась в школе, этот интерес еще больше укрепился. Я читала много книг о культуре и истории восточных цивилизаций. Так я и решила поступить в Институт восточных языков при МГУ (так назывался наш Институт в то время). Когда мы поступили в 1961 году, наш курс считался большим, потому что на нем было 43 человека. Из них девочек только 13, остальные – мальчики.

Когда мы поступали, японский не пользовался особой популярностью, все шли на хинди и арабский. Но тех ребят, которые лучше всего сдали экзамены, зачислили в японскую группу, как на один из самых сложных языков. Так я и стала заниматься японским языком. Надо сказать, что наша группа состояла целиком из медалистов. Были золотые медали – у Евгения Викторовича Маевского и у меня, у двух моих товарищей по группе были серебряные медали. Еще у нас учились две девочки из Монголии. В группе было всего шесть человек. Учились в то время 6 лет. Японисты на стажировку не ездили, потому что тогда еще не было такого договора об обмене.

— А когда Вы в первый раз поехали в Японию? Какие были впечатления?

— Первый раз никогда не забудешь. Как я сказала, мы не ездили в Японию, но были разные возможности. Сейчас у студентов таких возможностей нет, а мы все летом работали переводчиками с разными языками.

Попала я в Японию совершенно случайно. Я всегда говорю, что самый любимый для меня педагог – это Ирина Львовна Иоффе (советский японист, литературовед и переводчик, к.ф.н., доцент, преподаватель Института Восточных языков при МГУ – здесь и далее прим. ред.). Благодаря Ирине Львовне я попала в Японию. Она была любимой ученицей Николая Иосифовича Конрада (Конрад Н.И. – советский востоковед, д.ф.н., академик АН СССР). Очень много знала и пережила в своей жизни. Была при этом блестящим переводчиком японской художественной литературы.

В то время все студенты должны были проходить практику в течение двух семестров. Сначала я буквально на два-три дня была уже записана на практику в один экономический научно-исследовательский институт. И тут позвонила Ирина Львовна и спросила, поскольку она работает еще и в Союзе Писателей, не хочу ли я пойти на практику туда. Конечно, я сразу отказалась от экономического института и пошла к Ирине Львовне. А в это время начиналась подготовительная работа, съемки первого в истории советско-японского фильма «Маленький беглец». Сценарий с нашей стороны для этого фильма писали Эмиль Брагинский и Андрей Битов, очень известные литераторы. Они пришли в Союз Писателей и сказали, что им нужны переводчики для фильма и попросили Ирину Львовну быть переводчиком.

Ирина Львовна очень удивилась и сказала: «Нет, я не буду переводчиком. Я могу быть у вас литературным консультантом. А вон там сидит девушка (это была я), вот она у вас может быть переводчиком». Так я стала переводчиком советской съемочной группы и тогда впервые попала в Японию. Целый год работала с этим фильмом и два раза была в Японии, в том числе на премьере в Токио, и, конечно, это очень было интересно. Это было в 1966 году.

— Кто, помимо Ирины Львовны, повлиял на Вас в Ваши студенческие годы? Может, не только учителя, но и коллеги, сокурсники? На кого Вы ориентировались?

— Вы знаете, я особо ни на кого не ориентировалась. Но мне несказанно повезло, как и всем моим сокурсникам. У нас были замечательные преподаватели. Учителя с большой буквы. Я занималась лингвистикой, и сначала моим научным руководителем был Лев Александрович Лобачёв, который затем передал меня Ивану Васильевичу Головнину. Иван Васильевич очень много мне дал как ученый, как лингвист и как человек. Он научил меня работать как исследователя и педагога, за что я ему очень благодарна.

Я бы сказала, что это не влияние, это руководство. И потом, должна сказать, несомненно, личность педагога оказывает колоссальное влияние на развитие человека, в частности, студента.

Вспомним Владимира Сергеевича Гривнина – он был знаменитым педагогом и литературоведом. А такие люди, как Леон Абрамович Стрижак и Владимир Александрович Янушевский – это замечательные преподаватели разговорного аспекта. Леон Абрамович вообще был ведущим синхронистом и переводчиком в нашей стране. Все они нам давали знания и, конечно, нас воспитывали. И личность крупного педагога обязательно сказывается на его студентах.

Я хотела бы сказать даже не о нашей группе, а о группе той же Ирины Львовны. Она училась у Николая Иосифовича Конрада. И кто из этой группы вышел? Одни блестящие имена. Прежде всего, сама Ирина Львовна. Евгения Михайловна Пинус, которая была долгие годы потом заведующей кафедрой японской филологии в Санкт-Петербургском университете (тогда Ленинградском). Нина Ивановна Карпович – она никогда не была выдающимся ученым, но была замечательным педагогом и методистом. Она писала учебники в большом количестве. То есть из одной группы вышли совершенно блистательные люди. Конечно, они были талантливы, но личность Николая Иосифовича Конрада сама по себе оказывала на них влияние.

Поэтому даже трудно сказать, кто повлиял. Наверное, человек сам на себя в какой-то степени влияет. Но, конечно, если человек хочет получить знания, и ему эти знания дают такие люди, то это оказывает колоссальное влияние в целом.

— Вы много писали про фразеологию и лексикологию. А чем именно был вызван Ваш интерес к этой области?

— Тем, что это интересно. Тем, что это вообще не изучено. Изучать изученное неинтересно. А фразеология любого языка всегда интересна, потому что она отражает чисто национальные, культурные взгляды, менталитет людей и народа в большей степени, чем многие другие аспекты лингвистики. Языки же делятся на определенные типы. Могут быть обобщенные, например, по значениям те или иные грамматические конструкции, потому что есть общее, а в фразеологии такого нет. Фразеология индивидуальна в каждом языке. И хотя есть определенная общая классификация, реальное содержание классов будет совершенно разным в разных языках. Мне всегда было интересно, еще когда я не занималась этим, как это в японском языке выглядит и как это можно сравнить и с нашим русским языком, какие средства выражения тех или иных понятий.

В то время японская фразеология была совершенно не изучена в нашей стране и не только. В те времена, 60-70-е годы прошлого столетия, единственным специалистом по фразеологии в Японии был Сираиси Дайдзи. Но поскольку Сираиси Дайдзи, как и другие японские известные лингвисты, не знал английского языка, он «изобретал велосипед». Не знал трудов ни одного не японского лингвиста, ни западноевропейского, ни американского. Но главное, естественно, он русского не знал, а ведь все-таки основы фразеологии были разработаны в русском языке. Наши лингвисты очень много сделали. Сираиси-сэнсэй все сам изучал на материале японского языка.

Мы когда-то с ним познакомились случайно в 1975 году. Интересно, что принципы анализа, которые он избрал, мне очень импонировали, потому что этот подход совпал с моим. А мои принципы анализа основаны на теории Владимира Леонидовича Архангельского. Его представление об устойчивости очень подошло к классификации японской фразеологии.

— Есть ли у Вас любимый фразеологизм?

— Конечно, сколько угодно. 遅く日が吉日(исогу хи га кицудзицу), куй железо, пока горячо. Дословно «день, когда спешишь, это счастливый день». Много таких. У меня же есть фразеологический словарь, поэтому можно его открыть и посмотреть. Трудно сказать, какой любимый. Наверное, каждый по-своему очень интересен. И в русском языке однозначно нельзя сказать, какой самый любимый фразеологизм. Существуют просто более употребительные и менее употребительные фразеологизмы. И многие по семантике совпадают в русском и японском языках.

— А как Вы сами начали преподавать? Было легко или Вам нужно было осваиваться? Кто-то Вас поддерживал в этом?

— Как все начинают преподавать? Просто по окончании Института предложили работать на кафедре как обладательнице диплома «с отличием». Иван Васильевич сказал, что хочет, чтобы я преподавала на кафедре. Я с удовольствием согласилась, потому что мне эта работа была интересна.

А кто мне помогал? Во-первых, я выпускница нашего Института, то есть я прекрасно видела, как работали наши преподаватели на разных курсах. Они давали мне советы, корректировали методику. И надо сказать, что еще было два очень важных момента. Иван Васильевич при всей своей занятости находил время минимум 2-3 раза в год посещать занятия всех молодых преподавателей. Сидел от начала до конца, а потом делал замечания. Таким образом, он нам помогал осваивать методику и вносил коррективы. Это была неоценимая помощь. Иван Васильевич, конечно, очень много мне помог, как и другие преподаватели.

А второе: была на западноевропейской кафедре великолепная преподавательница английского языка, доцент Людмила Васильевна Богаева. Я к Людмиле Васильевне Богаевой на глаза попалась с первого дня поступления в Институт. Я ей отвечала на устном экзамене. Потом училась в ее «продвинутой» группе, где были ребята, изучавшие хинди, и два япониста. Дело в том, что в мое время сдавали два экзамена по западному языку, письменный в форме изложения неадаптированного текста и устный. Представляете, это был 1961 год, а я до сих пор помню, что мы писали. Это был «The Broken Boot» Джона Голсуорси.

Еще в этот день, когда мы сдавали письменный экзамен, второй наш космонавт Герман Титов полетел в космос. Все было перекрыто. Мы шли, кругом стояла охрана. Моя бедная мама всем показывала мой экзаменационный лист, и меня пропускали.

А на устном экзамене преподаватели с кафедры записывали себе все ошибки абитуриентов пофамильно. Никто же не знает, кто в итоге поступит, а кто нет. Если абитуриент поступит, то педагог будет работать над его ошибками в будущем. Так они были увлечены своей работой. И Людмила Васильевна потом работала над моими ошибками. Она была потрясающим знатоком английского языка, знала блестяще и британский английский, и американский, хотя в Америке никогда не жила.

Мне очень импонировала ее методика. Поэтому, когда я закончила Институт и начала работать, я подошла к Людмиле Васильевне и сказала: «Людмила Васильевна, можно я буду приходить к Вам на занятия? Я была Вашей студенткой, но сейчас я хотела бы со стороны посмотреть, как Вы это делаете в методическом плане». Она согласилась. Я несколько раз в неделю ходила к ней на занятия и смотрела, как она преподает.

— А как Вы в итоге стали заведующей кафедрой японской филологии?

— Когда мы поступали, то заведующим был Паюсов Николай Георгиевич. Затем пришел Иван Васильевич, который заведовал нашей кафедрой достаточно долго. Это были замечательные годы. Потом был мой сокурсник Евгений Викторович Маевский, но он ушел достаточно рано. В итоге назначили меня.

— Вы написали столько научных трудов. Часть из них даже была издана в Японии. А есть ли труды, которые Вам особенно дороги?

— Есть, конечно. Я бы сказала, что статьи по японской диалектологии, наверное, сейчас кажутся самыми сложными для написания. По этой причине они мне и кажутся более дорогими. И чем больше я этим занимаюсь, тем больше я понимаю, как это сложно.

— Вы уже больше шестидесяти лет в профессии. Бывали ли моменты, когда Вам хотелось все бросить?

— Не бывали. Мне всегда нравилось то, что я делаю.

— Как изменились студенты с того времени, когда Вы начали преподавать?

— Во-первых, у них изменились интересы. Вначале ребята поступали к нам, скажем, из-за того, что они хотели знать классику. То есть классическую японскую культуру и так далее.

Потом, когда в Японии начался бум экономического развития, студентов привлекала в Японии не классическая или традиционная культура, а то, что Япония впереди планеты всей по технологиям и развитию в общем. Не могу сказать, что это приводило меня в восхищение.

Потом был, конечно, тяжелый период распада Советского Союза, но после этого, как я замечаю уже несколько лет, у ребят опять появился интерес именно к японской культуре. Причем многие идут к нам, увлекаясь японской массовой популярной культурой, аниме и мангой. А когда они поступают, то получают много дополнительных знаний, начинают осознавать глубину японской культуры. Поверхностная массовая культура – начало, толчок к изучению. Потом люди погружаются в Японию, и тогда возникают совсем уже другие интересы.

Только меня очень огорчает, и не меня одну, современное школьное образование. И наличие гаджетов тоже усложняет процесс восприятия информации. Они не всегда на благо. Дело в том, что есть очень хорошие вещи, которые человек, оканчивающий наш Институт, должен знать. Почему? Потому что человек, заканчивающий ИСАА, учит восточный язык не просто так, для удовольствия, а чтобы с ним работать. А где работать? В хороших местах работать. Например, грубо говоря, не может человек работать в известном агентстве новостей или в МИДе, если не знает ничего о политике или проблемах страны изучаемого языка и мира в целом.

Знаете, когда мы учились, во всех языковых группах существовала такая вещь: в какой-то день на большой перемене проводился так называемый обмен информацией, то есть мы по очереди рассказывали, что за эту неделю произошло во всем мире. Лично я в этом ничего плохого не вижу. Не каждый же день кто-то слушает или читает новости.

Также хочу добавить, что в плане знаний литературы у меня есть ощущение, что в школе по ней дают недостаточно знаний. У меня даже сложилось такое впечатление, что в плане математики и вообще естественных наук ребята получают очень много информации. А что касается литературы, и даже истории, географии, – этого явно недостаточно. Какие-то вещи теперь просто не знают. Изменилась программа. Ребята сами выбирают предметы для сдачи ЕГЭ, но это не способствует всестороннему развитию.

— В чем, на Ваш взгляд, главная сложность японского языка для русскоговорящего студента?

— Почему-то многие думают, что иероглифы, но ничего подобного, если человек умеет мыслить, анализировать… Особенно тем, кто хорошо относится к математике или к философии, понятны иероглифы, потому что есть ключи, есть фонетики. Главная сложность – заставить себя сидеть и учить.

Конечно, трудно то, что у нас другой грамматический строй языка. Строгие правила построения предложения с определенным порядком его членов, масса стилей речи, слой китайской лексики. Очень много заимствований из американского варианта английского языка, так что надо хорошо знать английский. Но иногда они настолько отходят от изначальной формы, что сложно догадаться. Наконец, другой менталитет: и языковой, и вообще. Вот это, наверное, самое сложное. А чтобы это знать, конечно, надо много читать не просто про японский язык, а про историю страны, про менталитет народа и так далее. Я думаю, что самое сложное – это языковой менталитет и его нормы.

Еще у людей всегда возникают вопросы, почему, например, так много форм долженствований. Никто не сможет ответить. Но это тоже особенность японского языка. И очень много синонимов, даже не лексических, а грамматических. Вот в них разницу понимать очень сложно.

— А есть ли что-то, что русскоговорящим дается легче в японском языке, чем другим?

— Русскоговорящим вообще во всех языках многое дается легче, чем носителям других языков. Прежде всего, это фонетика, потому что наш родной русский язык настолько богат звуками, что нам очень просто овладеть фонетикой любого языка. Конечно, я не говорю про китайский или вьетнамский, где ярко выражены тоны – там надо иметь слух. А я имею в виду все языки в целом. И у нас очень разработан речевой аппарат. Поэтому люди, для которых русский язык является родным, на всех языках очень неплохо говорят. Чего не скажешь, например, об англоговорящих. Им очень тяжело воспроизводить японские звуки.

— Если вспомнить Ваших выпускников, среди них было много известных исследователей, востоковедов, переводчиков. Следите ли Вы за их судьбами, общаетесь?

— Конечно, общаемся. Кто-то приходит, кто-то звонит. Во-первых, это не мои лично выпускники, это наши выпускники. Известных выпускников много, например, Михаил Юрьевич Галузин, который сейчас заместитель министра иностранных дел. Вообще, где бы ребята ни учились, будь они политологи, экономисты, историки, бóльшую часть времени они проводят у нас, на кафедре японской филологии. Мы учим языку.

Дмитрий Викторович Стрельцов – президент Ассоциации японоведов нашей страны. Я его когда-то на стажировку в 1984-1985 годах водила. Сергей Владимирович Бутин – тоже заместитель министра иностранных дел, тоже учился у нас. Добровольский Василий Николаевич – Полномочный Посланник 1 класса. Татьяна Львовна Соколова-Делюсина – филолог, знаменитый переводчик художественной литературы. Думаю, что ребята, которые сейчас заканчивают ИСАА, тоже станут не менее известными людьми. Причем я говорю о ребятах, которые наши, российские, а иностранцев сколько! Ведь раньше, при Советском Союзе, даже позже, у нас учились ребята из ГДР, из Венгрии, из Вьетнама, из Италии даже были.

Хочется еще раз упомянуть Ивана Васильевича, который прекрасно понимал, что надо знать программу, чтобы стать хорошим педагогом. Сейчас, к сожалению, не везде это соблюдается. Он каждого молодого педагога держал на каждом курсе по 2-3 года. На первом курсе я работала только один раз, начала сразу со второго. И вдруг, я работала уже лет 5-6, как меня вызывает Иван Васильевич. Тогда только закончилась Вьетнамская война и приехало четверо студентов из Вьетнама, двое из Болгарии и один поляк. Неожиданно перед первым сентября Иван Васильевич мне говорит, что надо их учить.

Один из этих вьетнамцев всю войну воевал с американцами, он был старше других. И был он начальником в лагере для пленных американцев, а потом приехал к нам учить русский и японский языки. И там была молодая девушка, Нгуен Тхи Хау Хиен. Они все очень хорошо учились, хотя им было трудно. И вот, представляете, мы до сих пор переписываемся с этой студенткой. И мало того, когда она приезжает в Москву, приходит на кафедру. В этом году она приезжала с дочкой и внуком. То есть это продолжается много лет с 1975 или 1976 года…

Самое интересное, что они хранят верность своим идеалам. Это же была социалистическая страна. Все выпускники МГУ, не только наш Институт, там колоссальное количество выпускников собирается на День Октябрьской революции, на 1 Мая и так далее. Проводят разные встречи, потом мне даже фотографии присылают. И такой теплый обмен идет все время. Нгуен меня со всеми праздниками поздравляет, звонит, приезжает. Знаете, это очень приятно, сколько лет прошло.

Из Монголии тоже ребят было много. Вообще из разных стран были ребята.

— Как японистика и в СССР, и в России развивалась за те десятилетия, что Вы в профессии? Были ли взлеты, падения?

— Падений не было. А взлеты были постоянно, потому что подготовка у нас хорошая. Мне есть с чем сравнивать, потому что я ездила на всемирный симпозиум в Токийский университет иностранных языков, где были такие представители западных университетов, которые сами японского языка в достаточной степени не знали.

Я просто знаю, что у нас самая хорошая школа. А почему у нас самая хорошая? Потому что Иван Васильевич, еще раз повторю, какой он умный и мудрый был человек. Кафедру и нашу школу создавал он вместе с блистательной плеядой: Ирина Львовна Иоффе, Анатолий Григорьевич Рябкин, Лев Александрович Лобачёв, Леон Абрамович Стрижак и другие.

Если говорить о ленинградской школе японистики того времени, то там была академическая школа, уклон в книжный язык, в классический. Был Дальневосточный федеральный университет, там другой был уклон – в разговорную речь, потому что там рядом Япония, ребята все время плавали на стажировку в Японию на кораблях, переводили. Те же, кто создавал кафедру, это все объединили, переработали, и родилась без преувеличения Московская школа японистики, где сочетается классика и вместе с тем современный язык. Это уникальная школа.

Наш вуз считается главным востоковедческим вузом страны. В свое время даже было предписано, чтобы наши программы служили образцом для программ других вузов. Поэтому мы стараемся идти в ногу с этим положением и со временем.

Никаких падений у нас не было. Всегда кто-то подхватывал сделанное и шел дальше. Хотя я слишком уважаю моих преподавателей, поэтому я считаю, что Иван Васильевич, Ирина Львовна, Владимир Сергеевич – это такие вершины японоведения, которым очень трудно найти равных. Нельзя же сказать, что был кто-то такой же неповторимый, как Николай Иосифович Конрад. Это глыбище. На таких японоведов можно равняться, но это совсем не значит, что мы такие же, как они.

— Какое будущее у российской японистики и какое место в нём занимает кафедра японской филологии?

— То, что наша кафедра занимает первое место среди вузов России, можно и не рассказывать. Вот, видите? (Стелла Артемьевна показывает на свидетельство о Премии Японского фонда 2014 г. «За более чем 50-летнюю плодотворную деятельность по развитию преподавания японского языка в России и Советском Союзе»). Это первый случай в истории. В разное время семь человек на нашей кафедре были удостоены японских наград. Сейчас еще на кафедре осталось только два орденоносца Восходящего Солнца: Виктор Петрович (Мазурик В.П. – к.ф.н., доцент кафедры японской филологии, заслуженный преподаватель Московского университета) и я. А знаете, кому первую награду вручили? Сыну купца Елисеева – Сергею Григорьевичу Елисееву. Купец Елисеев был очень образованным человеком. У него было два магазина: на Тверской и на Невском проспекте в Петербурге. Его сын увлекся Китаем и Японией, изучил эти языки и был основоположником китаеведения и японоведения во Франции, а потом работал в Гарварде. И он стал первым лауреатом награды Японского фонда. Так что у нас традиция очень давняя. От Елисеева и дальше.

— Стелла Артемьевна, последний вопрос: какое напутствие Вы бы дали студентам ИСАА?

— Учиться. Постигать не только язык, но культуру того народа, которым ты занимаешься. И традиции, конечно, изучать. Не всем дано, но если есть возможность, если у кого-то есть склонность к науке, то, конечно, пытаться внести научный вклад. А главное – всегда помнить, что язык учится не вообще, а во имя очень высоких целей. И одна из этих целей, которая сейчас особенно важна, что человек, владеющий языками, в том числе восточным, это своего рода мост между нашей страной и соответствующей другой страной. Важно понимать свои задачи как не просто владение языком, а как выполнение очень благородной роли в поддержке дружеских контактов с другими народами и странами, приумножении этих контактов. А это означает служить своей стране и человечеству в целом.

— Спасибо Вам большое.